кандидат философских наук, доцент
старший научный сотрудник
Cand. Sc. (Philosophy), Associate Professor
Senior Research Associate
доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник
заведующий кафедрой
Dr. Sc. (History), Leading Research Associate
Head of Department
доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник
Dr. Sc. (History), Leading Research Associate
кандидат исторических наук, старший преподаватель
младший научный сотрудник
Cand. Sc. (History) Assistant Lecturer
Senior Lecturer
Введение. В статье исследуется миграционная система, сложившаяся на рубеже XX–XXI вв. между Россией и государствами Центральной Азии. Российский социум традиционно связывает трудовую миграцию со взаимодействием между народами бывшего Советского Союза. Однако в последнее время отмечается секьюритизация миграции. Дальнейшее нарастание негативного отношения может привести к игнорированию ресурсной значимости миграции. Она заключается в поддержании геополитического влияния в регионе и социально-экономическом развитии России. Целью статьи является определение модели исследования миграции, которая наиболее оптимально отражает трансформационные изменения в миграционной системе «Россия – Центральная Азия». Она необходима для конструктивного регулирования миграционных процессов и распределения миграционных потоков. Материалы и методы. Данные были получены из информационно-аналитических материалов Федеральной службы государственной статистики России, Министерства внутренних дел России, Международной организации по миграции, Национального статистического комитета Кыргызской Республики и Базы данных интерактивных исследований. Миграция рассматривалась в рамках сетевого подхода и акторно-сетевой теории, что позволило включить материальные и нематериальные акторы и описать трансформационные изменения, их специфику и вариативность. Результаты. Изменения в миграционной системе Россия – Центральная Азия обусловливаются следующими моментами. Первый — переориентация во внешней политике центральноазиатских республик на Ближний Восток, Европу, Северную Америку и Восточную Азию. Второй — усиливающееся санкционное давление и падение курса рубля. В России сложилась тенденция к натурализации старого, родившегося в советское время, и сегрегации нового, родившегося после провозглашения независимости бывших республик Советского Союза, поколения мигрантов. На выбор страны прибывания влияние усиливают неэкономические факторы, такие как экология, социальное обеспечение, межнациональное согласие и доступность миграционных коридоров. Авторы указали позитивные составляющие международной миграции. Трудовая миграция позиционируется необходимым ресурсом для социально-экономического развития современной России. Отмечаемое в публичном пространстве негативное влияние мигрантов на российский социум не имеет объективных оснований. Однако миграция обостряет социетальные риски. Граждане Центральной Азии воспринимают Россию в качестве наиболее оптимального с экономической стороны пункта назначения для трудовой деятельности. Историко-культурная близость, общая историческая память и схожие традиции перестают иметь первоочередное значение. Выводы. Проведенный анализ моделей миграционных процессов, а также современного положения миграционной системы «Россия – Центральная Азия» обосновывает эффективность использования акторно-сетевой теории. Она позволяет включить в моделирование и подчеркнуть важность материальных и нематериальных, природно-климатических, когнитивных составляющих миграции.
Introduction. The article examines the migration system that has taken shape between Russia and Central Asian states at the turn of the twenty first century. Russian society traditionally associates labor migration with interactions between former Soviet populations. However, recent times have witnessed somewhat a securitization of migration. A possible increase in negative attitudes may lead to ignoring the significance of migration as a needed resource instrumental in maintaining Russia’s geopolitical influence across the region and boosting its socioeconomic development. Goals. The article attempts to determine a migration research model that would closest reflect actual (and supposed) changes in the Russia–Central Asia migration system — for efficient regulation of migration processes and distribution of migration flows. Materials and methods. The analyzed facts and figures have been borrowed from resources of the Federal State Statistics Service of Russia, Ministry of Internal Affairs of Russia, International Organization for Migration, National Statistical Committee of Kyrgyzstan, and online research databases. Migration has been considered within the network approach and actor-network theory, which makes it possible to include all material and non-material actors to describe certain transformational changes, their specifics and variability. Results. Shifts in the Russia–Central Asia migration paradigm are caused by a variety of factors as follows: 1) Central Asian republics tend to reorient their foreign policies toward the Middle East, Europe, Americas, and East Asia; 2) The sanctions pressure keeps growing, and ruble exchange rates keep falling. Furthermore, Russian society is experiencing a trend of naturalizing Soviet-born and segregating post-Soviet-born Asian migrants. Meanwhile, the choice of a host country increasingly depends on non-economic factors, such as ecology, social security, interethnic harmony, and availability of migration corridors. The paper also identifies some positive components of international migration. Labor migration is positioned as a necessary resource for the socioeconomic development of contemporary Russia. The publicly proclaimed negative impacts of migrants on Russian society prove objectively groundless. However, migration may (and sometimes does) exacerbate societal risks. Central Asian laborers still perceive Russia as a most economically optimal destination, even given that historical and cultural proximities, shared historical memories, and similar traditions are no longer of primary importance. Conclusions. The conducted analyses of migration process models and the current state of the Russia–Central Asia migration system justify the use of actor-network theory that — for modeling purposes — involves (and emphasizes the significance of) material and non-material, natural-climatic, and cognitive components of migration.
The authors declare that there are no conflicts of interest present.